Италия под солнцем тосканы фрэнсис мэйес


Книга «Италия. Под солнцем Тосканы»

Ну, что вам сказать об этой книге? Наверное, много чего, чтобы описать все мои противоречивые чувства. Или, вариант номер 2, ничего, так как уж очень она противоречивая. Но, как известно, умение промолчать - не мой конек, потому все же много чего.

Наверное, нужно было бы начать с композиции, но бог с ним, с этим нужно. Начну с метафор. Я не знаю, старалась ли вовсю автор, или это переводчик такой юморист, но, думаю, ни один переводчик до такого не додумался бы. Приведу всего две цитаты, чтобы вы поняли, почему я периодически подвисала в процессе чтения:

Оливковое дерево, как свинья, полезно во всех отношениях. Груша на передней террасе похожа на женщину с задержкой в две недели.

Оценили? Теперь перейдем к композиции.

Тосканы в книге, как ни странно, не так и много. Зато автора - много. Я понимаю, что так и должно быть, ведь это ее взгляд на Тоскану, но блин, на Тоскану, а не на посев семян и ремонт. Итак, первая половина книги - это ремонт в купленном доме. Заканчивается она списком крайне полезных рецептов, для которых необходимы листовая свекла, шипастые артишоки, свежий ломбардский сыр и т.д. Ну что же, спасибо, что мясо двухнедельного олененка, отлученного от груди матери за 3 часа до забоя, использовать не нужно. А то все остальное я в магазине у дома взять могу в любой день, кроме олененка, конечно.

Дальше начинается Тоскана (ура!!!), но очень ограниченная и специфичная (Флоренция, Пиза и Сиенна вместе занимают дай бог чтобы страницы две). Хотя об этруссках было интересно почитать, не спорю.

Потом снова рецепты! Вероятность приготовить что-то, кроме ягод в вине, стремится к нулю. Разве что у вас в квартире есть гриль и дровяная печь, но я как-то не додумалась встроить их в свою кухню.

Филослофские сравнения Тосканы и американского Юга тоже как-то прошли мимо меня. И все потому, что основное сравнение строится именно на религиозной составляющей, а с ней нужно быть знакомым близко, чтобы проникнуться.

А потом - наконец! - мысли о Тоскане, описание кипарисов и красот, цветущих полей и людей. И вот ради этого, наверное, стоило прочесть книгу, но вот этого стоящего было так мало, что я как-то уже сомневаюсь... Но во Флоренцию ехать мне не расхотелось, что важно. Так что жду с ней встречи через 5 дней.

www.livelib.ru

Книга «Италия: Под солнцем Тосканы»

Когда за окном осень, каждый спасается по-разному. Холод и слякоть после теплого лета не самые подходящие условия для хорошего настроения. Тут бы пледик, чай, камин и книгу. А если осень даже не осень, а так… Листья с деревьев не опали, а о том, что не за горами рождественские и новогодние праздники напоминает исключительно календарь. Именно в этот период меня почему-то уже не первый год одолевает сезонная болезнь «нечитания». Я почти умираю. Мне плохо от того, что я не читаю, но читать не хочется. Или хочется, но не читается. А может дело в том, что приходится дочитывать разные списочки, в которых остались не самые любимые жанры. Не знаю. Но «Под солнцем Тосканы» стала для меня одной из таких нечитаемых книг.

Я не люблю нехудожественные книги, особенно про другие страны, довольно равнодушна к Италии и терпеть не могу читать про еду, потому что на меня нападает нестерпимый жор. Больная тема, короче. Вопрос (как бы покультурней выразиться?): зачем бралась за «Тоскану»? Ну, мне понравился «Год в Провансе». Понравился так, что сама обалдела и засомневалась в собственных вкусах и пристрастиях. А Италия почти Греция. Если уж французы из Прованса мне казались удивительно похожими на моих нынешних родственников и знакомых, то итальянцы точно не могут не вызвать ощущение узнавания и соучастия. Я ошиблась. Нет, не в итальянцах. Я крупно ошиблась в Мэйес. Ведь эта книга о том, как починить запущенный дом, если там бываешь только летом и у тебя не очень много денег (совсем мало, хватает только на покупку нехилого участка со старинным зданием). И это, черт возьми, совсем не интересно. Мне нисколько не интересно, где и как продаются стройматериалы. Мне нисколько не интересно, что думают американцы об Италии, проживая там. Мне нисколько не интересно, как сносят стены и красят потолки. За всеми этими подробностями совсем не видно людей: ни местных итальянцев, ни самого автора. Но если бы все было написано легко и с юмором, как у Мейла, то я точно получила бы удовольствие даже от описания восстановительных работ. Однако Мэйес пишет сухим языком далекого от литературы человека, некрасивым, грубым и слишком лаконичным. Так что вместо кусочка летнего позитива и заряда бодрости я получила унылое чтиво о чужом ремонте. Вот и думай, кто виноват: мое «нечитание» или книга.

Когда за окном осень, каждый спасется по-разному: кто-то уходит с головой в интересную работу, кто-то тоннами принимает антидепрессанты в виде шоколада и хорошей литературы. Я же из года в год в ноябре-декабре пытаюсь побороть свой недуг. Что бы такого почитать, чтобы захотелось читать, а?

www.livelib.ru

[Италия] под солнцем Тосканы

Посвящается Энн Корнелисен

— Что у вас тут растёт? — Обойщик тащит кресло вверх по дорожке к дому и быстро оглядывает наш участок земли.

— Виноград и оливковые деревья, — отвечаю я.

— Ну, виноград и оливковые деревья — это понятно, а что ещё?

— Травы, цветы — мы ничего не собираемся тут выращивать.

Обойщик ставит кресло на влажную траву и обводит взглядом террасы со старательно подрезанными оливковыми деревьями и виноградником, который мы недавно обнаружили и пытаемся возродить.

— Сажайте картофель, — советует он, — ему никакого ухода не надо. — И указывает на третью террасу: — Вон там, на солнцепёке, самое место посадить картофель. И красный можно, и жёлтый.

И вот мы уже копаем себе на обед картошку. Выкапывать эти картофелины очень легко, совсем как отыскивать в траве пасхальные яйца. Меня удивляет, какие они чистые: достаточно сполоснуть водой — и засверкают.

И так же легко у нас получается почти всё, с тех пор как мы за последние четыре года преобразовали этот заброшенный дом и участок в Тоскане. Мы смотрим, как Франческо Фалько, почти всю свою жизнь — семьдесят пять лет — ухаживавший за виноградником, закапывает побег старой лозы, чтобы из него пошла новая. Мы делаем то же самое. Виноградник процветает. Мы, иностранцы, осевшие на этой земле, хватаемся за всё. Почти всё мы сделали своими руками; и это нам удалось, как сказал бы мой дедушка, благодаря нашему полному невежеству.

В 1990 году, в наше первое лето на собственной ферме, я купила огромную книгу для записей в обложке из флорентина и с синим кожаным корешком. На первой странице я написала: «ИТАЛИЯ». В такой роскошной книге уместнее всего было бы записывать бессмертную поэзию, но я с самого начала заполняла её перечнем видов местной флоры, списками наших проектов, новыми словами, набросками с мозаик Помпей. Я описывала комнаты, деревья, птичий щебет. Я вписала сюда рекомендацию: «Сажать подсолнечник, когда Луна будет в знаке Весов», хотя не имела ни малейшего понятия, когда это должно быть. Я писала о людях, которые нам встречались, и о блюдах, которые мы готовили. Книга стала хроникой наших первых четырёх лет, проведённых здесь. Сегодня в ней хаотическое собрание разных рецептов, открыток — репродукций картин, набросков — планировка первого этажа аббатства, итальянские стихи и схемы нашего сада. Но книга достаточно толстая, в ней хватит страниц ещё на несколько летних сезонов. Теперь синяя книга превратилась в книгу «Под солнцем Тосканы». Ремонт дома, потом его обустройство, приведение в порядок запущенных олив и виноградника, обследование Тосканы и Умбрии, приготовление блюд чужой кухни и открытие множества связей между едой и культурой — все эти искренние радости порождают более глубокое удовольствие — обретение умения жить по-другому. Закопать побег виноградной лозы и этим дать ей новое рождение — вот внятная метафора того, как следует время от времени менять жизнь, если хочешь продвинуться в своём развитии.

В эти первые июньские дни мы должны очистить террасы от сорняков, чтобы избежать риска пожаров, когда грянет июльская жара и всё кругом высохнет. За моим окном трудятся трое мужчин с машинами для выкашивания сорняков; машины гудят, как гигантские пчёлы. Доменико прибудет завтра, он обработает террасы дисковым культиватором, вернув срезанные сорняки в почву. Его трактор ходит по тем кольцевым маршрутам, которые ещё в древности проложили быки. Это такой цикл летних работ на земле. Да, машины для выкашивания и дисковый культиватор сделают все эти работы быстрее, но меня тянет к старинному ритуалу. Италия насчитывает тысячи лет истории, а тут, на самом верхнем слое её земли, стою я, на своём небольшом участке, и восхищаюсь дикими оранжевыми лилиями, разбросанными по склону холма. Пока я восхищаюсь цветами, идущий по дороге старик останавливается и спрашивает, живу ли я тут. Он говорит мне, что хорошо знает эту землю. Замолкнув, старик смотрит на каменную стену, потом тихим голосом договаривает: тут расстреляли его семнадцатилетнего брата по подозрению в том, что он партизан. Я знаю, что мысленно старик видит не мой розовый сад, не мою живую изгородь из лаванды и шалфея. Память унесла его в далёкое прошлое. Он посылает мне воздушный поцелуй. «Прекрасный дом, синьора». Вчера я обнаружила под оливковым деревом заросли голубых васильков: видимо, там упал расстрелянный юноша. Откуда взялись эти цветы? Дрозд выронил семечко? Разрастутся ли они на следующий год за край террасы? Обжитые места перемещаются по синусоидальным волнам времени и пространства, изгибающимся по какой-то логарифмической зависимости, и я подчиняюсь этому же закону.

Я открываю синюю книгу. Какое удовольствие — делать записи об этих местах, о своих наблюдениях, странствиях, ходе ежедневной жизни. Много веков назад китайский поэт заметил: воссоздавая что-то словами, как будто проживаешь это заново. Вероятно, стремление к переменам всегда вызвано желанием расширить сферу своего духовного пребывания. Такая сфера пребывания души и описана в книге «Под солнцем Тосканы». Я надеюсь, что мой читатель — это друг, пришедший в гости. Он учится насыпать горкой муку на мраморную столешницу и вмешивать в неё яйцо. Он просыпается от четырёхкратного призыва кукушки и, напевая, спускается с террас к винограднику. Он собирает сливы в банки. Он едет со мной в города, выстроенные на холмах, — там круглые башни, и из окон домов льётся каскад цветущей герани. Он хочет застать тот первый день, когда на оливковых деревьях появятся плоды. Ветер обвевает нагретые солнцем мраморные статуи. Как старые крестьяне, мы можем посидеть у очага, поджаривая ломти хлеба с маслом и потягивая молодое вино кьянти. Вернувшись после посещения келий девственниц эпохи Возрождения, проехав по пыльным окольным дорогам Умбрии, я готовлю на сковородке маленьких угрей, зажариваю их с чесноком и шалфеем. Нам прохладно под фиговым деревом, где свернулись клубком два кота. Я сосчитала: голубь проворковал шестьдесят раз в минуту. Возвышающаяся над нашим домом стена поставлена тут этрусками в восьмом веке до нашей эры. Нам есть о чём поговорить. Времени у нас достаточно.

Кортона, 1995

Дальше: Bramare: Страстно желать

© RuTLib.com 2015-2016

rutlib2.com

Книга «Италия. Под солнцем Тосканы»

Ну, что вам сказать об этой книге? Наверное, много чего, чтобы описать все мои противоречивые чувства. Или, вариант номер 2, ничего, так как уж очень она противоречивая. Но, как известно, умение промолчать - не мой конек, потому все же много чего.

Наверное, нужно было бы начать с композиции, но бог с ним, с этим нужно. Начну с метафор. Я не знаю, старалась ли вовсю автор, или это переводчик такой юморист, но, думаю, ни один переводчик до такого не додумался бы. Приведу всего две цитаты, чтобы вы поняли, почему я периодически подвисала в процессе чтения:

Оливковое дерево, как свинья, полезно во всех отношениях. Груша на передней террасе похожа на женщину с задержкой в две недели.

Оценили? Теперь перейдем к композиции.

Тосканы в книге, как ни странно, не так и много. Зато автора - много. Я понимаю, что так и должно быть, ведь это ее взгляд на Тоскану, но блин, на Тоскану, а не на посев семян и ремонт. Итак, первая половина книги - это ремонт в купленном доме. Заканчивается она списком крайне полезных рецептов, для которых необходимы листовая свекла, шипастые артишоки, свежий ломбардский сыр и т.д. Ну что же, спасибо, что мясо двухнедельного олененка, отлученного от груди матери за 3 часа до забоя, использовать не нужно. А то все остальное я в магазине у дома взять могу в любой день, кроме олененка, конечно.

Дальше начинается Тоскана (ура!!!), но очень ограниченная и специфичная (Флоренция, Пиза и Сиенна вместе занимают дай бог чтобы страницы две). Хотя об этруссках было интересно почитать, не спорю.

Потом снова рецепты! Вероятность приготовить что-то, кроме ягод в вине, стремится к нулю. Разве что у вас в квартире есть гриль и дровяная печь, но я как-то не додумалась встроить их в свою кухню.

Филослофские сравнения Тосканы и американского Юга тоже как-то прошли мимо меня. И все потому, что основное сравнение строится именно на религиозной составляющей, а с ней нужно быть знакомым близко, чтобы проникнуться.

А потом - наконец! - мысли о Тоскане, описание кипарисов и красот, цветущих полей и людей. И вот ради этого, наверное, стоило прочесть книгу, но вот этого стоящего было так мало, что я как-то уже сомневаюсь... Но во Флоренцию ехать мне не расхотелось, что важно. Так что жду с ней встречи через 5 дней.

www.livelib.ru

Книга «Италия: Под солнцем Тосканы»

Когда за окном осень, каждый спасается по-разному. Холод и слякоть после теплого лета не самые подходящие условия для хорошего настроения. Тут бы пледик, чай, камин и книгу. А если осень даже не осень, а так… Листья с деревьев не опали, а о том, что не за горами рождественские и новогодние праздники напоминает исключительно календарь. Именно в этот период меня почему-то уже не первый год одолевает сезонная болезнь «нечитания». Я почти умираю. Мне плохо от того, что я не читаю, но читать не хочется. Или хочется, но не читается. А может дело в том, что приходится дочитывать разные списочки, в которых остались не самые любимые жанры. Не знаю. Но «Под солнцем Тосканы» стала для меня одной из таких нечитаемых книг.

Я не люблю нехудожественные книги, особенно про другие страны, довольно равнодушна к Италии и терпеть не могу читать про еду, потому что на меня нападает нестерпимый жор. Больная тема, короче. Вопрос (как бы покультурней выразиться?): зачем бралась за «Тоскану»? Ну, мне понравился «Год в Провансе». Понравился так, что сама обалдела и засомневалась в собственных вкусах и пристрастиях. А Италия почти Греция. Если уж французы из Прованса мне казались удивительно похожими на моих нынешних родственников и знакомых, то итальянцы точно не могут не вызвать ощущение узнавания и соучастия. Я ошиблась. Нет, не в итальянцах. Я крупно ошиблась в Мэйес. Ведь эта книга о том, как починить запущенный дом, если там бываешь только летом и у тебя не очень много денег (совсем мало, хватает только на покупку нехилого участка со старинным зданием). И это, черт возьми, совсем не интересно. Мне нисколько не интересно, где и как продаются стройматериалы. Мне нисколько не интересно, что думают американцы об Италии, проживая там. Мне нисколько не интересно, как сносят стены и красят потолки. За всеми этими подробностями совсем не видно людей: ни местных итальянцев, ни самого автора. Но если бы все было написано легко и с юмором, как у Мейла, то я точно получила бы удовольствие даже от описания восстановительных работ. Однако Мэйес пишет сухим языком далекого от литературы человека, некрасивым, грубым и слишком лаконичным. Так что вместо кусочка летнего позитива и заряда бодрости я получила унылое чтиво о чужом ремонте. Вот и думай, кто виноват: мое «нечитание» или книга.

Когда за окном осень, каждый спасется по-разному: кто-то уходит с головой в интересную работу, кто-то тоннами принимает антидепрессанты в виде шоколада и хорошей литературы. Я же из года в год в ноябре-декабре пытаюсь побороть свой недуг. Что бы такого почитать, чтобы захотелось читать, а?

www.livelib.ru

Фрэнсис мэйес под солнцем тосканы «амфора travel» – [италия] под солнцем тосканы

В полдень становится тепло и ясно. Марко даёт разрешение начать сбор. Луна или не луна, но мы начинаем. Стараемся делать это быстро. Высыпаем свои корзины в бельевую корзину, а по мере её наполнения пересыпаем оливки в мешок. Некоторые падают на землю, но в целом собирать их легко. Хорошо, что нет ветра, иначе пришлось бы расстилать под деревьями сеть. Сияющие чёрные оливки пухлые и твёрдые. Любопытствуя, каковы они на вкус, я надкусываю одну: вкус её оказывается таким же, как у квасцов. Как же кто то додумался их консервировать? Несомненно, те самые люди, которые впервые набрались храбрости попробовать устрицу. Лигурийцы имели обычай консервировать оливки, подвешивая их в мешках в море: на материке их коптили зимой в очагах; этот способ и я бы попробовала. По ходу работы нам становится жарко, и мы снимаем куртки, потом свитера. Вешаем одежду на деревья. Вдали синеет полоска Тразименского озера. К трём часам мы сняли оливки – все до единой – только с двенадцати деревьев.

Я снова облачаюсь в свитер. Дни тут зимой короткие, солнце уже двинулось к гребню холма. К четырём наши красные пальцы уже не гнутся, и мы бросаем работу, волоком тащим мешок и корзину вниз по террасам, в подвал.

Не в первый раз за то время, что мы живём здесь, всё моё тело болит. Сегодня особенно ноют плечи.

Я долго отмокаю в пенистой ароматной ванне, потом делаю себе массаж. Я предусмотрительно поставила на радиатор масло для тела, чтобы оно согрелось. Мы приехали всего на двадцать дней, каждая минута на счету. Мы заставляем себя отправиться в город, чтобы купить продукты. Через три дня приезжает моя дочь со своим бойфрендом Джессом. Мы запланировали отметить здесь праздники. Мы приезжаем в город как раз вовремя: лавки открываются после сиесты. Странно, уже стемнело, а город возвращается к жизни. Ветер раскачивает светящиеся гирлянды, протянутые через узкие улочки. Возле супермаркета, где мы отовариваемся, стоит ветхое искусственное деревце (единственное в городе), а в магазине выставлены большие корзины с подарочными пакетами продуктов.

В барах продаются всевозможные сладости и в цветных коробках – более лёгкий, итальянский вариант нашего рождественского кекса с цукатами и орехами, panettone – кулич. В нескольких лавках мы увидели самодельные гирлянды – для украшения, а ясли мы видим во всех церквях и во многих окнах. Все говорят: «Мои лучшие пожелания». Никакой суеты. Похоже, не будет ни подарочных упаковок, ни рекламной шумихи, ни безумных метаний, чтобы купить что нибудь в последнюю минуту.

Окно лавки «Фрукты овощи» запотело изнутри. Снаружи, там, где летом стояли корзины фруктов, теперь стоят корзины с грецкими орехами, каштанами и душистыми клементинами – крошечными мандаринами без косточек. Мария Рита внутри лавки, в большом чёрном свитере, расщепляет фисташки.

– Ах, как прекрасно! – восклицает она, увидев нас. – С возвращением! – На том месте, где были роскошные помидоры, она соорудила горы испанских артишоков, которых я никогда не пробовала. – Ты их отвари, но сначала надо снять все волокна. – Мария Рита расщепляет стебель и отдирает волокна, похожие на сельдерей. – Быстро брось в воду, подкисленную лимоном, а то почернеют. Потом вскипяти. Теперь их можно будет есть с пармезаном и с маслом.

– Сколько с меня?

– Достаточно, хватит, синьора. Потом в печь. – Вскоре она рассказывает нам, как приготовить тост, натёртый чесноком, на гриле в камине, с нарезанной чёрной капустой, поджаренной на сковороде с чесноком и маслом.

Мы покупаем апельсины королёк и крошечную зелёную чечевицу, каштаны, зимние груши и маленькие яблочки, имеющие винный вкус, а ещё брокколи, которую я раньше никогда не встречала в Италии.

Мария Рита объясняет:

– Чечевицу принято есть в Новый год. Я всегда добавляю к ней мяту. – Она кладёт в наши сумки все компоненты для ribollita – зимнего супа.

У мясника в продаже новые сосиски, их связки висят на шкафу с мясом. Владелец, человек с носом в форме сосиски, толкает Эда локтём и разыгрывает сценку: бормочет молитву над чётками, а потом указывает на длинные гирлянды жирных сосисок. Мы не сразу улавливаем связь, и ему это кажется очень смешным. В шкафу лежат ещё не ощипанные перепёлка и несколько птиц, которые выглядят так, будто им в самый раз петь на дереве. На одной из развешанных по стенам цветных фотографий имя мясника написано на ягодицах нескольких огромных белых коров, источника бифштексов долины ди Кьяна, прославившего Тоскану. На снимке Бруно жестом собственника обхватил за шею крупное животное. Владелец лавки манит нас за собой. Он открывает дверь морозильной камеры, мы входим вслед за ним. На крюках с потолка свисает корова размером со слона. Бруно ласково хлопает её по ягодицам.

– Самый прекрасный бифштекс в мире. Горячий гриль, розмарин и немного лимона на столе. – Он поворачивается к нам и делает жест обеими руками, как бы говоря: что ещё надо в жизни?

Вдруг дверь с треском захлопывается, и мы оказываемся внутри вместе с этим массивным телом, облепленным белым жиром.

– Ой, не надо! – Я осознаю, что мы втроем оказались взаперти, как в детской игре «Замри».

Я бросаюсь к двери. Но Бруно смеётся, легко открывает дверь, и мы выбегаем. Не хочу я больше никаких бифштексов.

Мы собирались сегодня готовить, но слишком задержались в городе. Так что мы складываем все продукты в автомобиль и идём пешком обедать в наш любимый ресторанчик «Дардано». Сын хозяина, который обслуживал столики с тех пор, как мы сюда приехали, вдруг кажется нам подростком. Вся семья сидит вокруг стола в кухне. Кроме нас, посетителей всего двое, оба местные, они склонились над тарелками, каждый ест свои жареные крылышки так непринуждённо, будто он тут один. Мы заказываем пасту с чёрными трюфелями и графин вина. После еды мы гуляем по притихшим улицам. На пустой площади несколько парнишек гоняют мяч. Их звонкие крики далеко разносятся в холодном воздухе. Убраны все столики, двери баров плотно закрыты, все внутри, в задымлённых помещениях.

Исчезли все автомобили. Только одинокий пёс прогуливается по улице. Город, в котором нет ни одного иностранца, кроме нас, погрузился в безмолвие, характерное для тех длинных ночей, когда мужчины до утренних колоколов играют в карты. Улицы, опустевшие до девяти утра, как будто вновь обрели средневековый вид. Встав у стены собора, мы смотрим вниз, на огни долины. К стене прислонилось ещё несколько человек. Окончательно замёрзнув, мы поднимаемся по улице и открываем дверь бара, откуда вырывается шум голосов. Какао, сваренный на пару в автомате для эспрессо, – густой, как пудинг. Ещё один день, и я полюблю зиму.

Едва забрезжил рассвет, мы уже на террасе, несмотря на то что оливковые деревья усыпаны обильной росой. Мы намерены закончить это дело сегодня, не дать оливкам возможности заплесневеть. Туман в долине, лежащей под нами, напоминает ломбардский сливочный сырок. Мы наверху вдыхаем чистый морозный воздух, невероятно свежий и резкий, и смотрим как будто с самолёта: полное ощущение бесплотности, наш холм словно летает. Исчезла даже красная крыша дома нашего соседа Плачидо. Озеро добавляет таинственности этому пейзажу. Большие клубы тумана поднимаются с его поверхности и расходятся по всей долине. Мы собираем оливки, и клочья тумана плывут мимо нас. Вскоре выглядывает солнце, и туман потихоньку тает, сначала проявляется белая лошадь в загоне у Плачидо, потом крыша его дома и террасы с оливами. Озеро всё ещё скрыто за перламутровыми облаками. Мы подходим к дереву, на котором, как нам кажется, уже нет оливок, – а оно увешано плодами. Я берусь за нижние ветви. Эд прислоняет лестницу к стволу и залезает повыше. К нашей радости, к нам присоединяется Франческо Фалько – он присматривает за нашими оливковыми деревьями. Он самый настоящий сборщик оливок: на нём грубые шерстяные брюки и твидовая кепка, к его поясу привязана корзина. Он работает как профессионал и собирает гораздо быстрее, чем мы. Зато мы более внимательны и удаляем любой случайно залетевший лист (мы читали, что из них в масло переходит танин), а в его корзину сыплются сучки и листья. Время от времени Франческо достаёт из заднего кармана штанов мачете (как он не порежет себе задницу?) и отсекает выросший боковой отросток. Мы должны снять все оливки, говорит он, потому что может ударить мороз. У нас перерыв, надо выпить кофе, а он работает безостановочно. Всю осень он отсекал мёртвые ветви, чтобы могли вырасти новые побеги. К весне он опять отсечёт всё лишнее, тщательно осмотрит каждое дерево. Мы спрашиваем, что он думает о кустовой культуре разведения оливок, мы читали об этом экспериментальном способе подрезки, но он не желает ничего про это слышать. Умение ухаживать за оливковыми деревьями – его вторая натура. В таком возрасте – в семьдесят пять лет – его работоспособности хватит на двоих. Этот запас прочности, думаю я, дал ему силы пешком добраться в Италию из России после окончания Второй мировой войны. Мы полностью отождествляем его с землёй Кортоны, нам трудно представить его молодым солдатом, взятым в плен за тысячи миль отсюда в конце той ужасной войны. Обычно Франческо постоянно шутит, но сегодня оставил дома свою вставную челюсть, поэтому нам трудно его понять. Вскоре он уходит на нижнюю террасу, та часть нашей земли ещё не очищена от сорняков, но Франческо с дороги увидел, что там на каких то оливковых деревьях растут плоды.

Вместе с оливками из заросшей части у нас получается ровно центнер. После сиесты, за время которой мы так и не успели передохнуть, к нам приезжают на тракторе Франческо и Беппе, к трактору прицеплена тележка с оливками. Они везут на пресс мешки своего друга Джино. Они загружают оливки Джино в «эйп» Беппе и помогают нам погрузить наши тоже. Мы едем за ними. Уже почти темно, становится холоднее. Многие зимы в Калифорнии заставили меня забыть, что такое настоящий холод. Просто знаю, что бывают сильные морозы. А теперь пальцы моих ног окоченели, нагреватель в нашем «твинго» выдаёт жалкий поток чуть тёплого воздуха.

– Да ладно тебе, – говорит Эд. Он как будто излучает тепло. Каждый раз, когда я жалуюсь на холод, он вспоминает своё миннесотское прошлое.

– Я чувствую себя как в морозильной камере Бруно.

Наши мешки взвешивают, потом оливки пересыпают в контейнер, промывают и давят тремя каменными колесами. Раздавленные плоды пересыпаются в аппарат, в котором они распределяются по круглой пеньковой плоской пластине, потом по другой, более широкой, и так далее, пока не образуется штабель пеньковых пластин общей высотой в полтора метра, раздавленные оливки оказываются зажаты между этими пластинами. Под давлением пресс выдавливает масло, оно брызжет в цистерну, вытекает по бокам пеньковых пластин. Потом масло проходит через центрифугу, и из него выжимается вся влага. И вот наше масло налито в стеклянную бутыль в оплётке, оно зелёное и мутное. По словам владельца пресса, выход довольно высокий. Наши деревья дали нам 18,6 килограмма масла из центнера оливок – получается по литру с каждого полноценно плодоносящего дерева.

– А каково кислотное число? – спрашиваю я.

Я читала, что масло должно содержать меньше одного процента олеиновой кислоты, чтобы его можно было квалифицировать как экстра вирджин.

– Один процент! – Владелец растирает ступней окурок. – Синьоры! Это очень низкий процент, очень. – Он буквально рычит, оскорблённый подозрением, что его пресс потерпел бы какое нибудь низкосортное масло. – Наши холмы – лучшие в Италии.

Дома мы наливаем немного масла в миску и окунаем в него кусочки хлеба, как сейчас, вероятно, делают во всех домах по всей Тоскане. Наше масло! Я никогда не пробовала ничего подобного. В его вкусе есть намёк на кресс водяной, он слегка перечный, но свежий, как поток, из которого достаёшь кресс. С таким маслом я сделаю все виды тостов, какие существуют и какие сама изобрету в будущем. Может, даже научусь есть апельсины, как наш священник, – с маслом и солью.

Со временем в большом контейнере выпадет осадок, но нам нравится и это мутное, густое масло. Мы заполняем маслом несколько бутылок, которые я хранила как раз для такого случая, остальное переносим в полумрак подвала. На мраморной столешнице мы выстраиваем пять бутылок под такими крышечками, какими пользуются бармены для наливания напитков. Я сообразила, что через них можно медленно наливать масло или добавлять его по каплям. Маленькие клапаны в крышке опускаются после того, как отольёшь масло, так что оно всё время остается чистым. Мы все эти каникулы теперь будем готовить на своём масле. Наши друзья приедут в гости и увезут домой бутылки; у нас больше, чем нам потребуется, и некому отдать, поскольку тут у всех есть своё. Когда наши деревья будут давать больше, мы сможем продавать избыток масла. Я сама однажды купила потрясающее масло в муниципалитете, и стоило оно недорого. Как то я повезла один кувшин масла домой, и не пожалела, хотя и пришлось просидеть весь полёт, зажав между ногами и удерживая в равновесии холодный кувшин.

Наши травы всё ещё пышно цветут, несмотря на холод. Я срезаю пучки розмарина и шалфея, разрезаю на четыре части луковицы и картошку, раскладываю вокруг жареной свинины, ставлю в печь, от души сбрызнув всё это своим маслом – так сказать, совершаю крещение сковороды маслом нашего первого сбора.

На следующий день мы узнаём, что проводится тестирование вкуса оливкового масла. Это первый городской праздник масел экстра вирджин из олив, растущих на кортонском холме. Я вспоминаю ту столовую ложку, в которой мне предлагали попробовать масло, но на этот раз к маслу подают хлеб из местной пекарни. На площади девять производителей масла выстраиваются в ряд вдоль стола, каждый в окружении горшков с оливковыми деревцами для создания должной обстановки. «Представить себе такого не мог, а ты?» – спрашивает Эд, когда мы пробуем четвёртое или пятое масло. Я тоже не могла. Масла, как и наше, невероятно свежие и с таким бодрящим привкусом, что хочется почмокать губами. Различия между маслами очень тонкие. Мне кажется, что в одном я чувствую вкус горячего летнего ветра, в другом – первый осенний дождь, а в последующих   прошлое римской дороги, солнечный свет на листьях. У всех вкус зелени и полноты жизни.

Мир головокружительной радости: Зимний сезон

Рождественские дни проходят под знаком неизбежной непрерывной работы. Меня тянет в кухню. Я соскучилась по печенью в форме звезды, мандариновому мороженому и карамельным кексам, по всему такому, что мне и в голову не приходит готовить в другое время года. Даже когда я клялась, что моя стряпня будет простой, я поймала себя на том, что принялась за джетти Марты Вашингтон, которые моя мать готовила каждый год на холодном заднем крыльце. Их надо готовить на холоде, потому что эти грешные во время поста шарики из сметаны, сахара и ореховой помадки (берётся орех пекан) надо проткнуть зубочисткой, погрузить в шоколад, а потом разложить на охлаждённом противне, покрытом вощёной бумагой. Шоколад постоянно затвердевает, и его надо то и дело вносить в кухню и разогревать. Моя мать стряпала джетти бесконечно, потому что их от неё ждали друзья. Мы считали их слишком жирными, но ели, пока не заболят зубы. Я до сих пор храню банку из гранёного стекла из под леденцов, в которую складывались эти кулинарные изделия.

Другим обязательным лакомством были жареные орехи пекан. Орехи поджаривались в масле с солью; от одного описания артерии напрягаются – а мы ели их горстями. Не могу вспомнить ни одного Рождества без них, хотя теперь я обычно почти все раздаю друзьям и оставляю в доме только небольшую жестяную коробочку. Конечно, опять таки на случай прихода гостей.

В этом году джетти не будет. Но наш урожай фисташек нужно съедать, так что я решила их поджарить. По нынешней погоде требуется кастрюля красного супа. Готовясь к приезду Эшли и Джесса, я варю большую кастрюлю крепкого бульона, этот суп подаётся в конце дня, после работы в поле или, как я перефразирую, после прибытия из Нью Йорка. «Дважды вываренный» – неаппетитный термин, и, естественно, как и многие крестьянские блюда, этот суп вызвала к жизни необходимость: в доме всегда есть много бобов, овощей, толстых ломтей хлеба.

Зимние блюда раскрыли мне глубинный смысл тосканской кухни. Мне кажется, что французская кулинария была моей первой любовью чуть ли не в прошлой жизни; я воспринимаю её как эволюцию буржуазной традиции в противоположность эволюции традиции крестьянской. Местные кулинарные книги называют la cucina povera – кухню бедняков – источником современной, более обильной тосканской кухни. Местное традиционное блюдо на Рождество – пельмени в бульоне – кажется усовершенствованным вариантом. Это три кусочка фаршированной пасты в форме полумесяца в дымящейся миске чистого бульона, – но, в самом деле, что может быть более практичным, чем соединить несколько оставшихся пельменей с излишками бульона? Но всё таки не паста, а хлеб является основным компонентом в наборе продуктов. Хлебные супы и салаты здесь появились в результате чьей то догадки, как пустить в дело остатки, когда в доме не осталось никакой еды, кроме запасов масла. Самый идеальный пример кухни бедняков – acquacotta – кипяченая вода, вероятно, родственница супа из зерна. Это блюдо распространено в разных вариантах по всей Тоскане, но в основе их всех – вода и хлеб. К счастью, вдоль дорог всегда можно найти растущие в изобилии съедобные травы. Горсть мяты, грибы, немного черноголовника, разного рода зелень могут придать аромат кипяченой воде. Если под рукой есть яйцо, его разбивают в суп в последний момент. То, что тосканская кухня остаётся такой простой, – дань уважения способностям местных крестьянок, готовивших так вкусно, несмотря ни на что, и поэтому никто из поваров даже сейчас не желает менять курс.

Эшли и Джесс приехали с разницей в один час. Непонятно, как им это удалось, если учесть, что она прибыла в Кьюзи поездом из Рима, а он прилетел в Пизу из Лондона и добрался в Камучию через Флоренцию. Мы встретили Эшли, потом через сорок минут поспешили назад и подъехали как раз в тот момент, когда Джесс выходил из вагона.

Никогда не знаешь, кого приведёт в дом твой ребёнок. Помню, один друг Эшли приехал к нам в гости, когда мы снимали дом в Мугелло, к северу от Флоренции. Он был увлечён Томасом Харди и сидел на заднем сиденье автомобиля, не отрываясь от книги. Мы как сумасшедшие возили его и Эшли по всей Тоскане, показывая им (они оба художники) картины Пьеро делла Франчески. Но он только переворачивал страницы книги и вздыхал. Однажды он поднял взгляд, увидел круглые золотые скирды сена на живописных полях и высказался: «Классно, совсем как скульптуры Ричарда Серры». Мы не уверены, что до него доходило что то другое. Привезённая однажды Эшли молодая женщина, по её словам, страдала от ужасной зубной боли. Но едва речь заходила о походе в магазин, она чудесным образом выздоравливала ровно на то время, чтобы купить всё, что попалось на глаза, – у неё отличный вкус. Потом она удалялась в свою комнату, требуя приносить ей еду на подносе. С её аппетитом, однако, ничего не происходило. Но, вернувшись в Нью Йорк, она действительно перенесла серьёзное лечение каналов корней трёх зубов, так что её вылазки в магазины были примером удивительного триумфа духа над плотью. Был ещё один поклонник Эшли, он так и не вернул мне денег за билет на поездку в оба конца Нью Йорк Рим, который был оплачен моими дорожными чеками «Американ экспресс», потому что Эшли брала билеты для них обоих. Естественно, нам было любопытно, что за персона едет к нам на этот раз.

Если бы я родила мальчика, я бы хотела, чтобы он получился таким, как Джесс. Нас с Эдом покорили его юмор, любознательный ум и человеческая теплота. Он привёз с собой плетёную корзину с крышкой, в которой оказались копчёный лосось, сыр стилтон, овсяные бисквиты, разные сорта мёда и джемы. Последние два дня в Лондоне он закупал для всех подарки. А самое главное, он воспринимал нас не как Родителей с большой буквы, а как возможных друзей. Мне стало легче от того, что мне не потребуется никаких усилий; я тоже приободряюсь, чувствую подъём, когда в моей жизни появляется новое лицо. Моя иранская подруга придерживается убеждения, что притяжение между людьми основано на запахе, и мне это кажется довольно логичным. Многих из тех, кто мне дорог, я полюбила сразу же и сразу почувствовала, что хочу с ними постоянно дружить. (До сих пор меня мучают те случаи, когда дружба оказалась недолгой.) Джесс знает все слова каждой рок песни. Эшли смеётся. Мы уже поём в автомобиле. Какая удача.

Ещё середина дня и слишком тепло, нет смысла подавать на стол крепкий бульон. Мы останавливаемся в городе и подкрепляемся в баре сэндвичами, а Джесс рассказывает нам о венчании, на котором он только что присутствовал в Вестминстерском аббатстве. Эшли провела в дороге больше времени, ей хочется отдохнуть. Мы с Эдом идём погулять, а потом, раз уж день выдался таким тёплым и в силу привычки, начинаем работать в саду. Я пропалываю свои лекарственные травы, достаю из горшков герань, стряхиваю землю с корней и заворачиваю растения в бумагу, чтобы сохранить в течение зимы. Эд косит и сгребает граблями длинную траву. Все травы пропитаны влагой, все они свежие, даже сорняки прекрасны. Я украшаю киот ветками ели с орешками и ветками оливы, а над головой Марии вешаю золотую звезду. Эд пытается сжечь кучу листьев, которые мы так и не сожгли прошлым летом из за сухой погоды. Теперь они такие влажные, что только дымятся. Когда снова появляются Эшли и Джесс, мы едем в оранжерею и покупаем живую ёлочку и большой горшок, чтобы её посадить. Хоть она и невелика, но занимает главное место в гостиной. Для её украшения у нас есть только гирлянда, поэтому мы решаем поехать завтра во Флоренцию и купить какие нибудь игрушки. Я принесла несколько свечей в форме звёзд и несколько явно не тосканских farolitos – уличных огней, это обычай Санта Фе, который я сохранила с тех пор, как однажды провела там Рождество и полюбила свечи в бумажных мешках. Эти мешки лакированные, в них вырезаны звёзды. Мы украшаем десятком таких светильников каменную стену на передней террасе, и вид получается магический, свет изнутри мешков проходит сквозь вырезанные в них звёзды. Мы кладём на каминную доску сосновые шишки и ветки кипариса, которые Эд срезал сегодня днём. Каким лёгким кажется всё, и какое удовольствие – вернуться к рождественским радостям. Миски крепкого бульона и огонь действуют как наркотик. В больших креслах, завернувшись в мохеровые одеяла, мы слушаем Элвиса, исполняющего с компакт диска песню о синем синем Рождестве.

Во Флоренции на уличном базаре мы находим шарики из папье маше и колокольчики с ангелами. Рядом с фургона торгуют мисками trippa – требухи, к чему у флорентинцев особое пристрастие. Бизнес процветает. Если вчера я думала, что, кажется, начинаю любить зиму, сегодня я в этом твёрдо убедилась. Поездка во Флоренцию окупилась, этот город великолепен в холодное декабрьское утро. Как и во всех городах, ёлочные украшения очень милы – фонари развешаны вдоль узких улиц с небольшим интервалом, светящиеся гирлянды дополнены подвесками. Очевидно, женщины этого города не слышали о жестокости к животным: я нигде не видела столько длинных роскошных меховых манто. Мы понапрасну ищем искусственный мех. Мужчины одеты в пальто из прекрасной шерсти. Один из моих любимых баров, «Джилли», переполнен, из него доносятся громкие голоса и слышится стук шашек о стол и свист от постоянных выбросов пара из автомата по изготовлению эспрессо. В середине улицы Эд останавливается и поднимает руки:

– Послушайте!

– Что? – Мы останавливаемся.

– Именно что ничего! Как вы не заметили? Никаких мотоциклов. Для них, наверное, слишком холодно.

Эшли хочет сапоги к Рождеству. Очевидно, тут их и надо покупать. Она находит для себя чёрные кожаные сапоги и коричневые замшевые. Мне понравилась чёрная сумка, но она мне не нужна, и я ухитряюсь удержаться от покупки. Как раз перед закрытием всех торговых точек мы бросаемся в монастырь Сан Марко с фресками Фра Анжелико в кельях. Джесс такого никогда не видел, к тому же посмотреть на двенадцать ангелов музыкантов в это время года очень уместно. Начинается сиеста, так что мы застреваем на долгий ланч у Антолино, это такой изысканный ресторанчик с пузатой печкой в центре помещения. В меню перечислены пасты с мясным соусом из зайца и кабана, с уткой и полентой.

У нас много времени до того, как откроются после сиесты магазины. Флоренция! Все туристы уехали, а если кто и остался, туман и дождь заставляют их сидеть в отеле. Мы проходим мимо квартиры, которую снимали пять лет назад. Тогда я отреклась от Флоренции. Летом по городу слонялись орды туристов, как будто это тематический парк периода Возрождения. Казалось, что весь город жуёт. В тот год целую неделю шла забастовка мусорщиков, и я, проходя мимо гор высыпающегося из бачков мусора, уже стала задумываться о чуме. В тот долгий июль меня поражало, что официанты и владельцы лавок остаются такими же вежливыми, как всегда, если учесть, с чем им приходилось иметь дело. Куда бы я ни пошла, я всем мешала. Человечество показалось мне отвратительным – молодые люди из самых разных стран, все в рваных футболках и с рюкзачками, развалившись, сидели на ступенях; ошалевшие, приехавшие автобусом туристы роняли себе под ноги салфетки из под мороженого и спрашивали: «Сколько это в пересчёте на доллар?» Немцы в слишком коротких шортах позволяли своим детям терроризировать рестораны. Английская мамаша с дочерью заказали lasagne verdi – зелёную лазанью – и коку, а потом жаловались, что паста со шпинатом была зелёной. Вижу своё отражение в окне – я волоку домой все купленные мной туфли, на мне надет сарафан, вовсе не льстящий моей внешности. Плохая страна чудес. Генри Джеймс в своём описании Флоренции ссылался на «никому не симпатичного брата пилигрима». Да, определённо надо уезжать, когда раздражает даже своё собственное отражение. Печально, что наш век ничего не добавил к славе Флоренции – только толпы и тетраэтилсвинец из пропитавших воздух выхлопных газов машин.

Однако ранним утром мы пойдём пешком к Марино, купим тёплые бриоши, отведём своих гостей на середину моста и посмотрим, как серебристый серовато зелёный свет играет на волнах реки Арно. После обеда мы в основном просиживаем в кафе на площади Санто Спирито. Косые лучи солнца сквозь деревья освещают величественный скульптурный фасад Брунеллески и играющих возле него в мяч мальчиков. По моему, это непременно должно отразиться на твоём душевном облике, если ты рос, отбивая мяч от стены на Санто Спирито. Вполне возможно, что многим из тех, кто приедет во Флоренцию летом, посчастливится уловить такие редчайшие моменты, когда город раскрывается перед тобой, являя свою суть.

Сегодня вымощенные камнем улицы сияют в тумане. Мы идём к часовне Бранкаччи. Очереди – никакой; в сущности, там всего полдесятка молодых священников в длинных чёрных одеяниях, они следуют за пожилым священником, а он им всё показывает и читает лекцию о фресках Мазаччо. Я не видела Адама и Еву, покидающих Эдем, с тех пор как с их гениталий были удалены листья, пририсованные по указанию папы в приступе скромности. Отреставрированные фрески, очищенные от многовековой копоти свечного дыма, поразительны: лица отчётливы, одежды бледно розовых и шафрановых оттенков. В каждом лице, рассмотренном по отдельности, виден характер. «Я хотела бы понять, что сделало каждого тем, кем он стал» – так Гертруда Штайн объяснила своё желание написать о жизни многих людей. У Мазаччо было сильное чутьё на характер, у него был острый глаз, и он умел разместить человека в пространстве. Вот на его картине неофит вошёл по колено в ручей, чтобы получить крещение. Сквозь прозрачную воду видны его колени и ступни. Святой Пётр разбрызгивает воду из миски, обливая голову и спину неофита. Весь символизм раннего искусства отринут ради изображения капель холодной воды на теле мальчика. Ещё одно удовольствие я получаю, видя, какое внимание уделял Мазаччо (и Мазолино, и Липпи, чья рука очевидна) архитектуре, свету и тени. Вот Флоренция, какой он её видел или идеализировал, и свет исходит конкретно от солнца – а не неизвестно откуда, как было у его предшественников, – он освещает подборку конкретных человеческих типов, которые наверняка ходили по улицам этого города.

textarchive.ru

Фрэнсис мэйес под солнцем тосканы «амфора travel» – [италия] под солнцем тосканы

Мы торопимся на поезд в шесть девятнадцать и опаздываем. Пока ждём следующего, я вспоминаю о чёрной сумке, которую так и не приобрела, и Эд решает, что она может оказаться хорошим подарком к Рождеству, хотя мы договорились покупать только то, что требуется для дома. Вместе с Джессом они бегут назад в магазин – он находится в середине города, если считать от железнодорожного вокзала. Эшли и я сильно волнуемся, когда до отхода поезда остается пять минут, но вот они тут, улыбаются, пыхтят и размахивают сумкой для покупок.

В сочельник мы едем в Умбрию за вином. Эд хочет, чтобы к рождественскому обеду было подано одно из его любимых красных вин – «Сагрантино», а оно продаётся только в том месте, где производится. Мне осталось только испечь кулич. Я позвонила Донателле, своей итальянской подруге, чудесному повару, и спросила, не можем ли мы испечь один вместе, полагая, что домашний в любом случае будет лучше покупного.

– Чтобы этот кекс поднялся, ему надо двадцать часов, – объясняет она. – Тесто должно подняться четыре раза.

И тут я вспомнила, сколько раз губила дрожжи, приготавливая простой хлеб. Подруга рассказывает мне, что, когда её мать была ребёнком, кулич считался обычным хлебом с добавлением орехов и сухофруктов. Снова кухня бедняков.

– Ты его лучше купи.

Она назвала мне несколько марок, я выбрала одну производства семьи Франческо. В лавке, когда я собиралась брать второй, женщина, покупавшая рядом со мной, сказала, что самые лучшие делаются в Перудже. На клочке бумаги она записала мне название магазина – Чеккарани. И вот мы едем в Перуджу.

В витрине Чеккарани представлен полный набор яслей, выпеченных из глазированного теста. Тесто, должно быть, хороший материал: у фигурок выразительные лица, овечки как будто покрыты шерстью, листья пальм изображены во всех подробностях.

Сцена рождения окружена грибами из марципана и куличами с вмятиной в боку. Внутри каждой вмятины – что бы вы думали? – миниатюрные ясли. Невероятно!

Магазин набит женщинами. Я проталкиваюсь в конец очереди и выбираю кулич высотой со шляпу цилиндр.

Продвигаясь дальше по территории Умбрии, мы приезжаем в город Спелло, расположенный на крутых террасах, и проходим его насквозь. Спустившись из Спелло, мы видим, что над холмами уже встает луна.

Делая повороты, мы её теряем, потом она опять появляется, – я никогда не видела более крупной, более белой луны. Всю дорогу до Монтефалько, родины «Сагрантино», мы играем в прятки с луной. Два три раза снова видим её восход, уже над другим холмом.

Джесс теперь называет Эда Монтефалько за его чёрный кожаный пиджак и пристрастие к скоростной езде. Он придумывает приключения Монтефалько, когда мы несколько раз сворачиваем не туда. В центре города открыта винная лавка, но владелец отсутствует. Мы оглядываемся по сторонам, выглядываем наружу, возвращаемся в лавку – никого. Мы обходим площадь. Лавка по прежнему открыта, но владельца всё нет. Наконец мы справляемся о нём в баре, и бармен указывает нам на человека, играющего в карты. Мы покупаем четыре бутылки вина и едем домой через всю Умбрию, преследуя по дороге луну.

В сочельник Эшли и я погружаемся в кухонные заботы. Джесс как новичок выполняет отдельные поручения и развлекает нас лирикой в стиле рок. Эд посвящает утро заделыванию щелей в рамах стекловолокном. Потом мчится в город, чтобы купить в лавке свежей пасты crespelle – блинчики – первое блюдо на праздничный вечер. Нежные тонкие блинчики заполнены трюфелями в сметане. После блинчиков мы будем есть тёплый салат из белых грибов, жареные красные перцы и полевой салат латук, жареные на гриле телячьи котлеты, местные артишоки под соусом бешамель и жареный фундук. На десерт будет семейный кекс, рецепт которого я знаю наизусть, и castagnaccio – классический тосканский кекс из каштановой муки. Моя соседка не советует даже браться за него. Её бабушка делала этот кекс, когда они были очень бедными.

– Для него потребуются всего то каштановая мука, оливковое масло и вода. – Она пренебрежительно морщит нос. – Моя бабушка говорила, что они всегда готовили эти кексы. Добавляли в него для аромата розмарин и немного кедровых орешков, семена фенхеля и изюм, если он у них был.

Я никогда не имела дела с каштановой мукой, считала, что это нечто экзотичное, пока не узнала, что она – главный компонент кухни бедняков. Этот кекс, несомненно, таинственный. Как говорит моя соседка, к его вкусу надо привыкнуть.

– А как же без сахара и яиц – что же это будет за кекс? И сколько надо воды? В рецепте говорится, что воды надо добавить столько, чтобы тесто легко лилось.

Моя соседка только качает головой. Я заинтригована. Этот кекс вернёт нас к корням тосканской кухни. Эшли и Джесс не уверены, что хотят возвращаться так далеко.

Перед сиестой мы прогуливаемся по римской дороге в город, чтобы в последнюю минуту купить салат латук и хлеб. Где наш «ангел»? Зимой, похоже, он не приходит к киоту. Я смотрю, как он медленно приближается, глаза его устремлены на дом, потом он долго раскладывает цветы. Принесёт ли он веточку яркого розового шиповника, высохший пучок сухого винограда, колючую скорлупку каштана, сквозь трещины в которой видны три коричневых орешка? Возможно, зимой он ходит куда то в другое место или безвылазно сидит в своём средневековом жилище, подбрасывая дрова в печку.

В Кортоне заметна суета. Все несут куличи и корзинки с наборами завёрнутых в целлофан подарочных продуктов. Слава богу, здесь не включают фонотечную рождественскую музыку, которая так надоедает у нас, в Калифорнии. Люди толпятся в барах, пьют кофе и горячий шоколад, потому что задул резкий ветер трамонтана, несущий холодный воздух с Альп и Северных Апеннин.

Мирный сочельник, щедрый стол, десерт у огня. Всем нам не понравился кекс из каштановой муки. Он твёрдый и клейкий, у него, вероятно, тот самый вкус рождественского десерта, который пекли в последнюю войну, когда каштаны можно было собирать в лесу. Мы жертвуем им ради тарелки грецких орехов, зимних груш и горгонзолы, это десерт богов. Мы расслабляемся и засыпаем задолго до полуночной мессы, которую надеялись послушать в какой нибудь из небольших церквей.

Эд кричит снизу:

– Поглядите в окно!

За ночь выпал снег, его как раз хватило, чтобы присыпать листья пальм и выстелить террасы белой пеленой.

– Прекрасно! Включи отопление! – Мои босые ноги просто заледенели.

Я натягиваю футболку, джинсы и туфли и бегу вниз. Парадные двери широко распахнуты, в них вливается морозный свет. Эд лепит снежок, сгребая снег со стола под деревьями. Я отскакиваю, и снежок приземляется в холле. Эшли и Джесс ещё спят. Мы несём свой кофе к стенке на террасе, смахиваем с неё снег и смотрим, как туман под нами движется, словно переливающееся море. Снег на Рождество!

Возможно ли столько счастья? Это я в душе спрашиваю сама себя. Не спустятся ли боги и не конфискуют ли здоровье, веселье, светлые ожидания? Или меня одолевают старые страхи? Мой отец умер в канун сочельника, когда мне было четырнадцать лет. День похорон выдался дождливым, таким дождливым, что гроб плавал, когда его опустили в землю. Моё розовое тюлевое рождественское танцевальное платье так и осталось висеть за дверцей платяного шкафа. Или моё беспокойство – проявление общей праздничной меланхолии, о которой ежегодно пишут все газеты? Когда моя дочь была ребёнком, я старалась сделать каждое наше Рождество запоминающимся. Несколько раз я встречала Рождество в одиночестве. Однажды даже позволила себе напиться до бесчувствия, но, в любом случае, это радостный праздник, и люди всегда связывают с ним свои сокровенные надежды и чаяния.

После завтрака мы зажигаем костёр и распаковываем подарки. Постепенно вокруг ёлки их скапливается целая куча. В наши планы не входило покупать столько подарков, но, проведя день во Флоренции, мы вдохновились и накупили мыла, записных книжек, свитеров, шоколада. Один из наших подарков – сковорода для жарения каштанов, которую мы тут же пустили в дело. В четыре часа мы собираемся у Фенеллы и Питера и принесём им жареные каштаны в красном вине. Мы делаем длинный тонкий разрез на каждом каштане, трясём их над углями не дольше десяти минут, потом решаем пожертвовать ногтями и счищаем с них скорлупу. Возможно, благодаря своей свежести каштаны легко раскалываются, обнажая пухлый жареный орех. В работе участвуют все, так что мы мигом состряпываем двух цесарок и деревенский яблочный пирог. Готовится он так: на разделочной доске раскатывается большой круглый пласт сдобного теста, фрукты нарезаются, перемешиваются с маслом и сахаром и раскладываются в центре круга вместе с жареным фундуком. Потом надо небрежно защипать края этого круглого пласта, вот, собственно, и всё. Наша повариха Уилли Белл гордилась бы тем, как я видоизменила её подливку из сметаны. К соку, оставшемуся на сковороде после цесарок, я добавляю соус бешамель и нарубленные жареные каштаны. Я хочу, чтобы каштаны были в каждом блюде. Фенелла готовит жареную свинину и кукурузную кашу, Элизабет принесёт салат, а Макс ответствен за другой салат и за десерт. Мы могли бы попоститься перед таким пиром, но съедаем лёгкий ланч – лазанью из лесных грибов. Прогулка на Рождество – давняя традиция, по крайней мере для Эшли и меня. Эд и я ещё не сказали ей с Джессом, куда их поведём.

Мы доезжаем до конца дороги, проходящей возле нашего дома, и выходим из машины у начала неширокой тропы. Мы обнаружили эту тропу случайно. Пойдя по ней, мы сделали фантастическое открытие. Это была замечательная прогулка, и мы тогда решили прийти сюда ещё раз, в Рождество. Тут течёт вода, хотя летом её не было. Из расселины неожиданно вырывается поток и разливается по дороге. Мы приходим к водопаду, потом оказываемся в лесу, где растут огромные старые каштаны и сосны. В лесу мы видим несколько участков снега, а выше, вдали, снега ещё больше. Воздух очень влажный, пахнет мокрыми сосновыми иголками. Мы проходим к тому месту, где булыжники уложены встык. «Посмотрите, – говорит Эшли, – тропинка расширяется по мере подъёма». Мы стоим на римской дороге. Мы ни разу не добрались до её конца, но Беппе, знающий её с детства, говорил, что она поднимается на вершину горы Сант Эджидио, а это в двадцати километрах отсюда. Римские дороги не изгибаются и не кружат, они идут по прямой до самого верха. Колесницы были лёгкими, и римские геодезисты, похоже, руководствовались самым коротким расстоянием между двумя точками. Я читала, что дорожное полотно некоторых римских дорог уходит вглубь на три с половиной метра. Мы ищем указатели расстояния, но они исчезли. Под нами лежит Кортона, а ниже города долина и горизонт кажутся сверкающими, как отполированные. Вдалеке мы видим горы, которых раньше не видели, и города на холмах. Вершины Синалунга, Монтепульчиано и Монте Сан Савино поднимаются резко вверх, как три корабля, плывущих на фоне неба. Распутан последний узелок моего беспокойства. Я начинаю мурлыкать: «Я видела три корабля, приплывших в день Рождества, утром в день Рождества». На тропу перед нами выскакивает рыжая лиса. Она вертит во все стороны пушистым хвостом, а заметив нас, скрывается в лесу.

Дорога к дому Фенеллы и Питера и летом то труднопроходима, теперь же мы везём кастрюли и подносы и стараемся ничего не опрокинуть на колени друг другу. Бедная подвеска нашего «твинго»! Мы переправляемся через несколько потоков и чуть не застреваем в размыве размером с канаву. Когда мы приезжаем, все уже пьют красное вино у камина. Этот дом – один из самых великолепных, по мнению местных жителей. Гостиная, бывший амбар, поднимается на два этажа. Огромная комната заполнена коллекцией предметов антиквариата, коврами и другими сокровищами. Однако такое большое помещение непросто нагреть, и мы располагаемся на больших софах в бывшей кухне, где камин достаточно велик. В первом этаже на столе стоят ветки сосны и красные свечи. Фенелла наливает на разделочную доску жидкую поленту. Эд нарезает цесарок, Питер – сочное жаркое. Мы кладём еду себе на тарелки. Фенелла съездила в Монтепульчиано и привезла свое любимое «Вино нобиле». «За отсутствующих друзей», – предлагает тост хозяйка. «За поленту!» – присоединяется к ней Эд. Наша небольшая эмигрантская компания веселится от души.

По пути домой мы останавливаемся в городе выпить кофе. Мы предполагаем, что улицы в рождественскую ночь, в девять вечера, будут пустынными, но на самом деле весь город высыпал на улицу, независимо от возраста. Люди гуляют и общаются.

– Ну, Джесс, – говорю я, – будь объективен. Ты здесь новый человек, так что скажи мне, это моя иллюзия – или вправду это самый божественный город на свете?

Он тут же отвечает:

– Город исключительно хорош, первый класс.

Мы ходим от церкви к церкви, рассматриваем сцены рождения Христа. Напоминания о Его рождении повсюду. Пусть я считаю себя язычницей, но думаю: как кстати метафора «рождение» под конец года, конец тёмный и мёртвый. Один крик младенца в сырой соломе – и смерти нет. У ребёнка в каждой сцене – светлый нимб вокруг головы. Солнце направляется в сторону небесного экватора. Осталось сделать один шаг, и мы на повороте к свету. Эта беспокойная тяга в такое время года, может быть, и есть проявление желания снова обрести свой собственный свет. Я читала, что тело содержит минералы в той же пропорции, что и земля: процентное содержание цинка и натрия в земле как и в человеческих телах. Может быть, каждому телу присуще желание имитировать тягу земли к перерождению?

Все церкви Кортоны демонстрируют свои presepi – ясли, сцены рождения. В некоторых воспроизведены сложные картины из восковых и деревянных моделей с разработанной архитектурой и костюмами. Одна колыбель изготовлена из палочек от мороженого. В экспозиции яслей, изображенных учениками средней школы, мы увидели трогательные детские варианты. Большинство традиционны, с небольшими куколками, деревьями из веточек и прудами из ручных зеркал, но одно нас удивило. Паоло Алунни, десяти лет, – истинный наследник футуристов, с их пристрастием к механике и механической энергии. Его ясли – хлев, люди и животные – изготовлены исключительно из ключей. Ключи, из которых сделаны животные, расположены горизонтально, и сразу ясно, кто тут овцы, а кто коровы. Люди стоят вертикально, за исключением одного прелестного маленького ключика, как от книжки календаря, который изображает младенца Иисуса. Крышу хлева автор изготовил из обложки книги. Мрачное и эффектное зрелище – поразительное произведение искусства среди всех остальных серьёзных проектов.

Каждое утро я выглядываю из окна и смотрю в долину, полную тумана. В ясные дни на заре он окрашен розовым, а когда с севера через долину идут облака верхнего яруса, я вижу только серую муть. Это дни прогулок и чтения книг, поездок в Анджари, Сиену, Ассизи и городок Лучиньяно, городские стены которого выстроены изящным эллипсом. Ночами мы жарим на решётке в камине тост с растопленным пекорино и грецкими орехами, ломтики свежего пекорино с вяленым окороком, и сосиски. Есть более родной для Абруццо, но ставший популярным в Тоскане сыр scamorza с твёрдой коркой, он имеет форму восьмёрки. Он расплавляется почти до состояния фондю, и мы намазываем его на хлеб. Я учусь пользоваться очагом для нагрева тарелок, чтобы сохранять еду горячей, так же как сделала бы моя воображаемая бабушка. Нашей любимой пастой становится пичи с грибами и поджаренными на гриле сосисками. Прогулявшись по холмам, мы сжигаем все калории, полученные за ужином.

В сочельник я возвращаюсь домой из города с полными сумками бакалейных товаров. Мы готовим традиционную чечевицу (крошечные зёрна в форме монеток – символ процветания) и zampone – колбасу в форме свиной ноги. Поднимаясь по дороге к дому, я оставляю позади купол церкви Санта Мария Нуова. Церковь совершенно скрыта за потоками дождя, только купол плывёт над облаками. Вокруг купола встают пять пересекающихся арок радуги. Я чуть не съезжаю с дороги. На повороте останавливаю машину и выхожу, жалея, что со мной нет остальных. Зрелище потрясающее. В Средние века я сочла бы его знамением. Останавливается ещё одна машина, из неё выскакивает мужчина в охотничьем костюме. Вероятно, это один из убийц певчих птиц, но и он, похоже, ошеломлён. Мы оба только стоим и смотрим. Потом облака смещаются, цветные арки исчезают одна за другой, но купол по прежнему парит, готовый к любому предзнаменованию, которое может и исполниться. Я машу охотнику рукой. В ответ он кричит: «Добрых вам пожеланий».

Прежде чем Эшли и Джесс вернутся в Нью Йорк, где синоптики обещают холодную зиму, и до того, как мы прибудем в Сан Франциско, где белые нарциссы уже цветут в парке «Золотые ворота», мы сажаем в землю рождественское дерево. Я боялась, что почва окажется твёрдой, но это не так. Суглинистая и жирная, она поддаётся лопате. Джесс копает, и из земли появляется белый череп ежа, с совершенно нетронутой челюстью и зубами, всё ещё держащимися на пучке связок. Memento mori. Помни о смерти. Полезная мысль, когда конец одного года плавно переходит в начало другого. На нижней террасе наша крепкая, здоровая ёлочка сразу чувствует себя как дома. По мере роста она будет нависать над проходящей рядом дорогой. Сверху мы будем видеть, как её верхушка с каждым годом подрастает всё выше и выше. Если дожди в первые несколько лет будут обильными, через полвека из неё вырастет гигантская ель на откосе холма. Эшли к тому времени состарится и, приезжая сюда с друзьями или со своей семьёй, может быть, вспомнит, как её сажала. Или чужие люди, следующие владельцы, будут срезать её нижние ветви для растопки. Но как бы ни повернулась жизнь, Брамасоль останется на этом же месте, а на террасах будут буйно расти оливковые деревья, которые мы высадили.

Заметки о зимней кухне

Главное слово тут cibo – «еда», «пища». Я собираю сумку с едой, чтобы везти с собой в Калифорнию. Я не поняла, в какой момент моя сумка – ручная кладь, которую берёшь с собой в самолёт, – превратилась в мешок для бакалейных товаров. Кроме оливкового масла (каждый из нас везёт домой по два литра) я беру цилиндрические пакеты тех паст, с которыми можно быстро приготовить закуски: с белыми трюфелями, каперсами, оливками и чесноком. Они тут недорогие и транспортабельные. Я беру коробки бульонных кубиков из белых грибов, которых у нас нет, и сушёные белые грибы. Яркие коробки и пакеты из фольги с перуджинским шоколадом беру в качестве подарков. Я бы хотела взять головку пармезана, но, боюсь, моя сумка не выдержит. На этот раз я заталкиваю в неё уксус с привкусом трюфелей и хороший бальзамический уксус. Я замечаю, что Эд положил в свою сумку бутылку граппы и баночку каштанового мёда.

На вопрос таможенной декларации «Вы везёте какие либо продукты питания?» мне придётся ответить «Да». Поскольку продукты запечатаны, никому нет до них дела. Один мой друг вёз из своего родного города Феррары тамошние фирменные сосиски, распихал их по карманам своего дождевика, но их учуяли собаки ищейки в аэропорту, и он лишился своего богатства.

Единственный кухонный предмет, который я из дома везу в Италию, – это полиэтиленовая упаковка, итальянские всегда рвутся, если неправильно начнёшь разматывать. Но в этот заезд я привезла с собой один мешок орехов пекан из Джорджии и бутылку кленового сиропа, потому что пирог из орехов пекан обязателен на Рождество. Остальные атрибуты Рождества – новые для нас, тосканские. Вот в чём радость от стряпни: иногда учишься всему заново.

Здесь зимние блюда заставляют вспомнить охотника, вернувшегося домой с добытой дичью, или фермера, который принёс в дом урожай оливок и начинает в эту холодную погоду убирать участок, подготавливать деревья, подрезать виноградные лозы. Тосканская кухня этого времени года требует здорового аппетита. А что мы? Мы совершаем такие долгие прогулки, что после них готовы съесть даже самые калорийные блюда.

Мы заказываем в трактире пасту с подливкой из мяса дикого кабана, жареные грибы, поленту. Вкусные запахи, исходящие из нашей кухни, зимой совсем другие. Лёгкие летние ароматы – запах базилика, мелиссы и помидоров – сменяются пряным запахом жареной свинины, глазированной мёдом, цесарок, жарящихся под слоем грудинки, и самого насыщенного супа – крепкого бульона. Над миской пасты, возбуждая аппетит, поднимается острый и густой запах тонко нарезанных умбрийских трюфелей. За завтраком забыты сочные дыни, мы из обрезков хлеба готовим тосты по французски, намазанные сливовым джемом, который я закатала прошлым летом из слив, растущих вдоль задней стены нашего дома. Яйца меня всегда удивляют: они тут такие жёлтые. Когда продукты свежие, блюдо имеет удивительный вкус, даже яйца, взбитые со сливочным сырком, становятся особым лакомством.

Я не ожидала, что и зимой можно готовить столь же разнообразно и вкусно. С наступлением холодов меняется ассортимент продуктов. Зимой не поступают спаржа из Перу и виноград из Чили. В первую очередь доступно то, что растёт здесь, хотя, например, даже цитрусовые привозят с юга и Сицилии. В синей миске на подоконнике кухни ярко сияют мелкие мандарины клементины, они похожи на оранжевые ёлочные шары. Эд съедает по два три мандарина, бросает шкурку в огонь, она там чернеет и скрючивается, издавая острый аромат горящего масла. Дни такие короткие, вечерние обеды тянутся подолгу, их и готовить приходится долго.

ЗАКУСКИ

Зимний тост, натёртый чесноком

Гренки, тосты и закуски, которые присутствуют в меню каждого кафе Тосканы, и тост, натёртый чесноком, – всё это ломтики хлеба, на которые кладут или намазывают разные продукты. Гренки – это круглые кусочки хлеба; ломтики в форме багета   длинного французского батона – продаются в пекарне.

Самые популярные здесь – crostini di fegatini – гренки, намазанные печенью цыплёнка. Я часто подаю гренки с чесночной пастой и поджаренными на гриле креветками. Тост, натёртый чесноком, делается очень просто. Обычный хлеб нарежьте на тонкие слои, быстро обмакните в оливковое масло и поджарьте на гриле или на открытом огне, а затем натрите зубчиком чеснока. Летом сверху на тосты кладут нарубленные помидоры и базилик, и часто подаются как первое блюдо или закуска. Зимой тосты, натёртые чесноком, можно приготовить на огне камина. Когда у нас останавливаются друзья, мы открываем «Вино нобиле».

Тост, натёртый чесноком, с овечьим сыром и орехами

Приготовьте тост, натёртый чесноком, как описано выше. В сковороде на горячих углях или на плите медленно расплавьте овечий сыр (или сладкий пьемонтский сыр фонтина). Когда сыр слегка расплавится, насыпьте сверху нарубленные грецкие орехи. Лопаточкой нанесите сыр с орехами на поджаренный хлеб.

Тост, натёртый чесноком, с овечьим сыром и ветчиной

Приготовьте тост, натёртый чесноком, как описано выше. В железной сковороде с длинной ручкой над углями или в сковороде с антипригарным покрытием на плите слегка растопите ломтики овечьего сыра, сверху положите ломтик ветчины, а на него ещё один ломтик сыра. Переверните, чтобы обе стороны расплавились и стали хрустящими по краям. Положите на хлеб.

Тост, натёртый чесноком, с зелёными овощами

Нарубите чёрную капусту (или швейцарскую листовую свёклу). Выдержите на воздухе и потушите в оливковом масле с 2 зубчиками давленого чеснока. Положите 1 2 столовые ложки на каждый тост, натёртый чесноком.

Тост, натёртый чесноком, с приправой из рукколы

Эта приправа из зелени годится также и для пасты. Салат руккола хорошо растёт и быстро даёт побеги. Лучше всего использовать1 для еды молодые наперчённые листья. Старые листья на вкус горькие.

Приготовьте тост, натёртый чесноком, нарезав хлеб на маленькие кусочки. В кухонном комбайне или ступке натрите вместе пучок рукколы, соль, перец, 2 зубчика чеснока и 1/4 стакана кедровых орешков, потом медленно добавьте оливковое масло до получения густой массы и 1/2 стакана тёртого пармезана. Намажьте на поджаренный хлеб.

Тост, натёртый чесноком, с поджаренным кабачком

У меня кабачок на гриле часто сгорал, поэтому теперь я запекаю кабачок целиком в печи минут за двадцать, потом нарезаю его и для вкуса немного держу на гриле.

Запеките кабачок на куске фольги почти до готовности. Нарежьте и посолите. Положите на несколько минут на бумажное полотенце. Натрите каждый ломтик оливковым маслом, посыпьте перцем и поджарьте на решётке. Нарубите 1/2 стакана свежей петрушки, смешайте с небольшим количеством нарубленного свежего тимьяна и майорана. Снова слегка натрите кабачок маслом, если кажется, что он подсох. Поместите ломтик на подготовленный тост, натёртый чесноком, посыпьте смесью трав и небольшим количеством тёртого овечьего сыра или пармезана. Слегка подогрейте в жарочном шкафу, чтобы сыр немного расплавился.

ПЕРВЫЕ БЛЮДА

Лазанья из дикорастущих грибов

Лазанья в коробках меня не вдохновляет – ни её волнистые края, как шины трактора, ни её клейкая паста. Из тонких слоёв свежей пасты получается лёгкая лёгкая лазанья. Я видела, как её делал настоящий профессионал в местном магазине. Слои теста были тонкими, как простыни, и сочными. Летом лазанью можно сделать с овощами, а не с грибами: нарезанный ломтиками цуккини, помидоры, лук и кабачок, приправленные свежими травами. Её также можно использовать в качестве начинки для длинных тонких свёрнутых блинчиков.

Нарежьте листы пасты так, чтобы получилось 6 слоев на большой форме для выпечки. (Некоторые средние слои можно делать из разных кусков.) Приготовьте соус бешамель: растопите 4 столовые ложки масла. Помешивая, добавьте 4 столовые ложки муки и варите, но не давайте стать коричневым. Через 3 4 минуты снимите с огня и сразу добавьте 2 стакана молока. Снова нагрейте, размешайте и дайте покипеть до загустения. Раздавите 3 зубчика чеснока и добавьте в соус вместе с 1 столовой ложкой нарубленного тимьяна, солью и перцем. Натрите 11/2 стакана пармезана. В большой сковороде нагрейте 2 столовые ложки оливкового или сливочного масла и потушите 3 стакана тонко нарезанных свежих грибов – лучше белых. Вместо лесных грибов можно взять смесь опят или сухие белые грибы (оживите их, подержав 30 минут в бульоне, воде, вине или коньяке). Сварите один слой пасты до полуготовности, выньте из кипящей воды и дайте быстро обсохнуть на полотенце. Поместите полусухую пасту в слегка смазанную маслом форму для выпекания и покройте слоем соуса бешамель, слоем потушенных грибов и посыпьте тёртым сыром. Пока готовите один слой, отваривайте следующий. Добавьте в соус 1 2 ложки отвара из под пасты, если слишком много соуса израсходовали на первые слои. Посыпьте блюдо сверху крошками намазанного маслом хлеба и тёртым пармезаном. Запекайте без крышки при 180°С в течение 30 минут. На 8 персон.

Крепкий бульон

Это наваристый бульон с белыми бобами, хлебом и овощами. Его легко приготовить из остатков большого воскресного обеда. Классический рецепт требует в конце варки бросить в кастрюлю толстые куски хлеба. Тосканцы наливают масло в каждую миску, которая стоит на столе. Суп и салат – это полноценный обед, если вы в этот день не занимаетесь физическим трудом. Можно пустить в дело практически любой овощ. Когда я говорю слово «суп» Марии Рите, она кладёт в мою сумку горы всего, что мне требуется, плюс пригоршни свежей петрушки, базилика и чеснока. Я пользуюсь её советом и добавляю корочку пармезана. Уже сваренная, смягчённая корочка – просто радость для повара.

Вымойте 1/2 кг белых бобов. Налейте в кастрюлю столько воды, чтобы бобы были покрыты, и доведите до кипения. Снимите с огня и дайте настояться пару часов. Долейте ещё воды, положите приправы и варите почти до готовности. Почистите и нарежьте 2 луковицы, 6 морковок, 4 стебля сельдерея, букет кудрявой капусты или листовой свёклы, 4 5 зубчиков чеснока, 5 крупных помидоров (зимой коробку нарезанных помидоров). Измельчите букет петрушки. Потушите лук и морковь в оливковом масле. Через несколько минут добавьте сельдерей, потом капусту (листовую свёклу) и чеснок. При необходимости можно добавить оливковое масло. Потом положите помидоры, корочку пармезана и бобы. Долейте столько бульона (овощного или мясного), чтобы всё было покрыто. Доведите до кипения и ещё немного поварите на маленьком огне. Бросьте кубики хлеба. Дайте настояться несколько часов. Добавьте петрушку, снова нагрейте и подавайте на стол, посыпав сверху тёртым пармезаном и поставив на стол оливковое масло. Остатки пасты, зелёных бобов, горошка, грудинки и картофеля – всё это можно добавить в кастрюлю на следующий день.

textarchive.ru


Смотрите также